Подписка на новые материалы

подписака на e-mail рассылку Подпишитесь на рассылку

Мы в социальных сетях




Виджет для Яндекса Читайте нас в Twitter
Виджет для Яндекса Виджет для Яндекса



 

Программа Виктора Высоцкого «По мотивам»

оставить комментарий

Открытие сезона

21 октября 2010

Вообще маховик культурной и музыкальной жизни Петербурга раскручивается тяжело, но если он раскрутится, то уже действует на полную мощность. В некоторых городах концертная жизнь начинается сразу, но у нас прошел сентябрь, и он начался знаковым моментом - это открытие сезона в Филармонии. Всегда это было 25 сентября - в День рождения Д.Д.Шостаковича. В этом году произошло нечто неожиданное: филармония вдруг решила заиграть 24-ого. Но я оставляю сейчас в стороне, то, что был фестиваль «Earlymusic», который занял теперь нишу начала сентября, что мы в Консерватории открылись раньше фестивалем «Sub specie aeternitatis» - «Под знаком вечности», мы говорим сейчас о Филармонии.
Формальным основанием, чтобы нарушить многолетнюю традицию открывать сезон музыкой Шостаковича в День его рождения стал год России во Франции, и Франции в России. Поэтому 24-ого, за день до обычной, привычной даты заиграл оркестр из города Лиля. Во главе оркестра стоял музыкант и стоит до сих пор с очень известным именем Жан-Клод Казадезюс. Многие музыканты, и не только музыканты, знают это имя, главным образом, по пианисту Роберу Казадезюсу - интерпретатору классиков. Но в этот раз возглавил оркестр его племянник. Жан-Клод Казадезюс, как рассказывают, стоит уже 35 лет во главе этого оркестра. Довольно любопытна история его появления. Его позвали для того, чтобы он поднял из руин этот коллектив, потому что оркестр собирались закрывать. Он пришел туда и учредил совершенно неожиданную практику, то о чем мы в советское время могла бы только мечтать. То, что он делал, мы называли раньше «шефскими концертами». Что он придумал? Он закрепил за каждым из музыкантов оркестра одного ребенка. У этого ребенка, причем, часто бывали неблагополучные родители, поэтому в концертные залы толпой пошли папы-алкоголики. Но, таким образом, оказалось возможным ввести широкий круг людей, приобщить их к слушанию музыки и к слушанию оркестра. Этот оркестр объехал уже все континенты, побывал в огромном количестве стран мира и сыграл тучу программ. И вот, наконец, они приехали в Россию и выступили в Большом Зале Филармонии.

Контекст

Вообще, конечно, было условие - французская музыка. В этой французской музыке звучали: Стравинский, де Фалья, и только между этим затесались еще Берлиоз и Бизе. Некоторое изумление вызвала солистка, она просидела почти все время на стуле в первом отделении, в балете де Фалья. Возник даже вопрос: «Зачем она вообще там нужна?», потому что она пела четыре минуты из всего двадцатиминутного звучания оркестра. Причем, когда она запела, возник другой вопрос: «Где голос?». Режиссер постарался потом это объяснить элегантно: он сказал, что содержание балета де Фалья «Любовь-волшебница» таково, что там красивое пение и не нужно. Но это очень удобный повод для того, чтобы появиться вообще без голоса, если нет красивого. Правда его правота оказалась подтверждена вторым отделением в кантате Берлиоза «Смерть Клеопатры» она звучала лучше. Но в первом отделении было странное впечатление.

Французская музыка

Вот эта самая программа, когда де Фалья, Стравинский и рядом с этим Берлиоз и Бизе, они показывают французскую музыку, причем начинаешь понимать, что понятие «французская музыка», в отличие от других школ, она не привязана территориально. То огромное количество культурных потоков, которые проходили через Францию, они ее и формировали. Испанское влияние, испанский элемент французской музыки, он действительно очень существенен. Посмотрите, очень многие испанцы были в Париже, и многие парижане ездили в Испанию. Равель писал испанские рапсодии, де Фалья был в Париже. Франция - это такая мультикультура, которая формируется разными музыкальными течениями, в этот раз это было слышно.
Это открытие днем раньше импортным оркестром - это прецедент. Но всякий прецедент, на то и прецедент, что он может быть повторен. Посмотрим, как поступит художественное руководство в дальнейшем. Не будет ли это соблазном еще раз как-нибудь нарушить эту традицию.

Неожиданно

Я соблазнился одним концертом в Капелле. Это было в воскресенье семнадцатого октября, зайдя на их сайт, я увидел фотографию молодого человека, одетого в клетчатый костюм, который очень озорно и призывно улыбался. По-моему, он еще и держал ноты в руках. Когда я пришел, я увидел в реальности воплощение фотографии. Действительно, за сценой стоял молодой человек в клетчатом зеленом костюме и в очень больших на толстой подошве кроссовках. В них очень удобно, наверное, бегать по сцене, но я совершенно не уверен, что это оптимальная обувь для того, чтобы нажимать на педаль, допустим. Мне кажется, что это не очень удобно. Но, тем не менее, это ужа была некая экстравагантная заявка. Этот человек был привезен консульством Норвегии, его зовут Аксель Колстад. Концерт назывался «концерт авторской фортепианной музыки». Дело в том, что в традиционной системе понятий существует фортепианный вечер, либо авторский вечер, если это концерт. Поэтому название «авторская фортепианная музыка» является некой претензией на что-то третье. Вот, что это такое, третье?

Поиск

Капелла, к сожалению, на этот момент не была густо заселена, несмотря на то, что концерт обещал быть экстравагантным и необычным. Была где-то треть зала, в лучшем случае. Пианист вышел и попытался тут же вовлечь публику в атмосферу шоу. Он начал очень много о себе рассказывать, при этом у меня всегда возникает мысль: «Если ты хочешь о себе рассказывать, твоя биография и твои рассказы обязательно должны быть интересны публике». Но публика шла, прежде всего, на его игру и хочется сказать: «Дай послушать, как ты играешь». И тут возникло такое удивительное, парадоксальное явление. Рассказав о себе, о том, как он летел в самолете, о том, как ему улыбались девушки, о том, как он вообще чувствует себя в Америке, в мире, о том, что говорила ему мама, о том, что говорил папа в детстве, он иногда обращался к роялю. Процент соотношения речи, разговоров и игры был примерно три к одному, ну или два к одному, что тоже для музыкального вечера довольно мало. Когда этот человек в клетчатом кричащем костюме подходил к роялю и касался инструмента, становилось ясно, что за инструментом сидит мастер. Причем очень высокого класса - необыкновенная филигранная техника, замечательное, ясное звучание. Огромное количество пассажей, которые он играл, звучали отчетливо, в общем, чувствовалось, что этот человек исключительным образом владеет инструментом. Но вслед за этим наступало чувство некоторого разочарования - ах, если бы вот эти его возможности, вот это владение инструментом было применено к несколько другому материалу. Дело в том, что вот эта та самая авторская музыка фортепианная, которая была заявлена в концерте, была ничем иным, как его вариациями на известные темы. При этом, будучи норвежцем, он периодически играл Грига, но чаще Гершвина. Когда он начинал играть Грига, в частности, там прозвучала замечательная ариэтта из маленьких поэтических картинок Грига, то он играл певучую первую фразу, дальше начинались вариации, в этот момент становилось жалко. Очень жалко, что начинались вариации, а не продолжался Григ.
В общем, такое впечатление довольно сложное, опять же: музыкант с исключительными возможностями, который играет не очень интересную музыку

Комментарии